Печать

Андрей Темников. Из рассказа "Корыто, моя колыбель" (в кн. "Зверинец верхнего мира", 2006)

Я шел так долго вдоль берега, иногда целовал ее в лоб и бога молил, чтобы она не заметила бесшумных призраков, которые молча, цепочкой, шли в сторону Лысой горы, раскачиваясь и наступая на камни бесшумными кедами, и других, которые уже успели встать на якорь в своих резиновых лодках и тихонько звонили колокольчиками донок и зажигали фонарики, чтобы сменить наживку.

 

80. Студеный овраг

82. Красная глинка

 

Печать

Андрей Темников. Эскиз сценария к несостоявшемуся фильму
Из Безымянки в космос не леталось. Разве только так, с балкона. Когда же нам хотелось самим чего-то менее космического, чем Безымянка, мы отправлялись в центр города. Быстрые автобусы ходили редко, медленные трамваи тащились долго. Некоторые из них служили ещё с начала века. В них стояли деревянные скамейки. Платить за проезд считалось проявлением "воспитанности". Если ты опускал монетку в кассу и отрывал себе билет, ты становился посмешищем среди друзей.

Квадрат улиц Авроры, Революционной, Аэродромной, Гагарина

Стадион «ОРБИТА» на Ново-Вокзальной и стадион «Металлург»

Зубчаниновка

Парк Металлургов

Кировский мост и Кировский рынок

Кировский мост

22-й Партсъезд

Рынок «Норд»

Ул. Авроры

Ул. Авроры между Аэродромной и Гагарина

Квадрат улиц Авроры, Революционной, Аэродромной, Гагарина

 

 

 

 

 

Печать

А.Н.Островский. Из письма к Е.Н.Васильевой (Лавровой), 8 июня 1865 г.

Из Симбирска мы вам писали, а из Самары и рады бы написать, да нечего, - город большой, купеческой, жизнь благочестивая, семейная, без удовольствий (нравы жестокие), необразование полное, - кумысные заведения Аннаева и Постникова не процветают, больных мало, больше всех пьет кумысу здоровый Рассказов.

 

Степан Петров (Скиталец). "Огарки", март 1906

Это было в холерный год на Волге... Весь город обнимала непривычная, многозначительная тишина. Этот прежде шумный, безолаберный город, где всегда на улицах было много пьяных, а местное население оглашало воздух визгом гармоники, бранью и воинственными криками уличной драки, - этот типично волжский город вдруг притих, отрезвел и задумался.


Борис Пастернак. Из письма, 1916

Самара — лучший, греховнейший, элегантнейший и благоустроеннейший кусок Москвы, выхваченный и пересаженный на берега Волги. Прямые асфальтированные бесконечные улицы, электричество, трамвай, Шанксовско-Бишковские витрины, кафе, лифты, отели на трех союзных языках с английской облицовкой, пятиэтажные дома, книжные магазины и т. д. Дороговизна ужасающая.  
 

Алексей Толстой. "Краткая автобиография", 1942

Люди спивались и свинели в этом страшном, пыльном, некрасивом городе, окруженном мещанскими слободами…

 

Борис Гребенщиков. Из текста песни «Кострома mon amour», 1994

Я бы жил себе трезво, я бы жил не спеша -
Только хочет на волю живая душа;
Сарынью на кичку - разогнать эту смурь...
Ох, Самара, сестра моя;
Кострома mon amour.

 

Геннадий Мельников. Из поэмы «Самара», 1998

Эх, Самара, - жисть бедова!
Сердцем в плоть твою я врос.
Это женственное слово
доведет меня до слез.
 
Пусть Парижу ты не пара.
Мне плевать.
Не в этом соль.
Это ты, моя Самара.
И любовь моя.
И боль.

 

Сергей Лейбград. Из статьи "Самара — родина слонов: Беглые литературные заметки о городе литературных беглых" (Новое литературное обозрение. 2000. № 46)

"Самара всегда была более именем, словом, нежели реальностью. Более мифом, нежели историей. О виртуальности Петербурга известно всем. Виртуальность Самары до сих пор всерьез не исследована, не осмыслена, не освоена и потому — гораздо убедительнее и, одновременно, незаметнее". 

"Любопытно предписание Годунова Засекину (сам я этот легендарный документ не видел, но слышал о нем от некоторых местных краеведов, «стеснявшихся» в советские времена придать его публичной огласке): «Основать город-крепость Самару и заселить ее сволочью»".

 

Виталий Лехциер. "Вместо экскурсии", 2000

В сторону Безымянки -
гомики, лесбиянки,
фабрики, рынки, янки.
 
По направлению к центру -
профессора, доценты,
клубы и президенты,

билдинги и премьеры,
каменные примеры -
революционеры.

В сторону Льва Толстого
нет ничего крутого.
Только до полшестого.

В сторону Черной речки -
лавочки, случки, печки.
 
К Волге - ступени власти,
госпитали, санчасти.

К станциям электрички -
дочка, жена, сестрички,
мойры и web-странички.

 

Георгий Квантришвили

* * *

Его улицы мной изучены,
Словно линии на руке –
Город, вздувшийся у излучины
На великой русской реке.
Впрочем, что тут сугубо русского,
Кроме грязи и бардака,
Разве сжавшая мозг и мускулы
Изнуряющая тоска…

 

Сергей Лейбград

Будучи неотчуждаемой частью моего зрения
изображение не сходит с экрана. Воображения
не достаёт, чтоб спрятаться. Праздничное убранство,
вода, высота, прелести замкнутого пространства
ни за какие подвиги принадлежат повесе.
Тот, кто вчера повесился, завтра уже воскресе.
Детские страхи сумерек, чистый соблазн отчаяния.
Здесь в Самаре на самом краю молчания
женские рифмы, нервные окончания...

Печать

Алексей Толстой о 1890-х

Люди рано старели, городской обыватель тихо спивался, плакал о несбывшихся мечтах, ходил в туфлях. Из бродящего теста жизни выпирали чудаки, каких прежде не бывало. В Самаре на главной улице похаживали со свинчатками слободские "горчишники", пошаливали за речкой Самаркой. Оборванцы на пристанях стали дерзкими, пели такие страшные песни, что мирный обыватель едва уносил ноги.

Алексей Толстой «Великий романтик», 1935:

«Помню, в Самаре иду с моей мамой по Москательной улице. Горячий ветер гонит известковую пыль, и воняют заборы. По какому-то поводу спрашиваю о царе и говорю громко это страшное слово, одетое в черный сюртук, широкие шаровары и барашковую шапочку. С тревогой обернувшись, мама шепчет мне: "Слышишь, никогда не произноси этого слова вслух...»

Т. Барковская "Начало большого пути". 1964.: (о 1889 годе)

Володю поразила Москательная улица - главная артерия, связывающая центр города и пристани с вокзалом. Вся в ухабах, покрыта толстым слоем пыли. Небольшие мохнатые крестьянские лошаденки или сильные битюги тянут телеги, нагруженные мешками с мукой, ящиками и бочками с пивом. Их обгоняют обтрепанные извощичьи пролетки, легкие франтоватые "эгоистки", нарядные экипажи, запряженные стройными породистыми лошадьми.

Максим Горький,

Вечерами, когда, изнывая от тоски, я сижу в моей комнате и из всех щелей этой комнаты на меня смотрят тёмные глаза одиночества и меланхоличные тени летней ночи собираются за окнами и безмолвно заглядывают в стёкла их, — невольно в душу мне закрадываются мысли на тему: «Не добро человеку быть едину» - и, минорно настроенный, я ухожу в Струковский сад. 
Там, по большой скотопрогонной аллее и по аллее, смежной с ней, густой и медленной волной течёт самарская жизнь; клубы пыли вьются над ней, слышен запах цветов, тихий шелест листвы, что-то шепчущей закопчённому самарянами небу, слышен смех, слышен говор, и господин Мраз старательно производит большой музыкальный шум, исполняя творения европейских композиторов на зулусский лад

Максим Горький,

Это было очень странное зрелище. 
На Дворянской улице ехала телега, нагруженная кипами казённого вида бумаг. Её конвоировали двое полицейских и приблизительно дюжина каких-то вполне приличных господ... 
Конвоиры шли молча, важно и сосредоточенно опустив на грудь головы, и на лицах их застыло выражение непоколебимой решимости.

Тогда, движимый любопытством, я решил спросить у людей, следовавших за телегой, - кто они суть? 
И я спросил. Они в один голос возвестили мне: 
- Мы суть участковые надзиратели! В нашем ведении находится Дворянская улица! 
- Что же и куда везёте вы, милостивые государи? 
- Мы везём полицейские акты о несоблюдении домовладельцами сей, первой в городе, улицы обязательных постановлений думы о переустройстве тротуаров...

Геннадий Мельников «Самара» (поэма), 1998

По дворянской к Гранд-отелю

Нараспашку,

В прохарях

Шли горчишники и пели,

Наводя на город страх.

 

«Шире улица раздайся,

Шайка Медика идет.

Атаман в гармонь играет,

Шайка весело поет».

Алексей Толстой "1918" (из трилогии "Хождение по мукам").

- Почему не хочешь уйти со мной, Даша? Тебя здесь замучают. Ты видишь, что здесь за люди... Лучше - все бедствия, но я буду с тобой... Дитя мое... Все равно ты со мной в жизни и смерти, как мое сердце со мной, так и ты.

Он сказал это тихо и  быстро из темного угла. Даша закинула голову, не выпуска его рук, - у нее брызнули слезы...

- Верна буду тебе до смерти... Уходи... Пойми, - я не та, кого ты любишь... Ноя буду такой.

Дальше он не слушал, - его опьянила бешеная радость от ее слез, от ее слов, от ее печального голоса. Онтак стиснул Дашу, что у нее хрустнули кости.

- Хорошо, все понял, прощай, - шепнул он. Кинулся грудью на подоконник и через секунду, как тень соскользнул вниз, - только легко стукнули его подошвы по деревянной крыше сарая.

Даша высунулась в окно, - но ничего не было видно: тьма, желтые огоньки вдали. Обеими руками она сжимала грудь, там, где сердце... Ни звука на дворе...

С.Кошечкин, С.Эйдлин. Из книги «У нас в Куйбышеве», 1962

 По Куйбышевской улице
Спешат во все концы
Монтажники,
Нефтянники,
Связисты,
Кузнецы,
И химики,
И водники - 
Умелые работники,
Счастливой, мирной жизни
Надежные творцы. (...)

Скиталец "Огарки". 1906. ул.Венцека, быв. Заводская.
А выгнали-то меня из шестого класса семинарии из-за пустого случая. Поднимался я от Волги на гору, по Заводской улице... Спуск там крутой. Лез я, лез по мостовой. Только выбрался на гору, перевел дух и крякнул. И как раз в эту пору из-за угла губернаторская карета с губернаторской дочкой... Лошади-то испугались меня и понесли... Дочка в обморок. Выгнали.

Юрий Малецкий «Конец иглы», 2006
Ей не забыть небывалый 18-й; не забыть, как вошедшие в Самару белочехи вели под конвоем из четырех солдат Франциска Венцека – председателя ревтрибунала, вели его по Фабричной (теперь, конечно же, улица Венцека). Туда сбежалась, кажется, вся Самара, и она тоже была там. “Зверь! – раздалось в толпе. – Бей зверя!” Какая-то дама кинулась и ударила зонтиком по голове едва волочащего ноги, словно в дремоте муки бредущего под конвоем человека, который еще недавно выносил неумолимые приговоры чьим-то мужьям или отцам из находящихся здесь, и сейчас ему не приходилось ждать пощады, да он и не ждал ее, и вообще, вероятно, был не способен чего-то ждать. Его голова качалась, как одуванчик, на тонком стебельке шеи, он поднял ее с трудом и поглядел перед собой, случайно, прямо в ее глаза, и Галя увидела на миг его глаза… цвета сырой печени, наполненной свежей кровью. Взгляд его был непереносим, остро передавая непереносимость того, что чувствовал сам человек с такими глазами; казалось сейчас из них не слезы хлынут, а кровь. Ее распирал крик, чтобы его оставили в покое: что бы ни сотворил этот человек, любой человек, ни одного из людей, даже нечеловеческих, нельзя доводить до того, что стояло сейчас в этих глазах, полных сейчас своей, не чужой кровью… это нельзя, нельзя!.. Но крик почему-то замер в ее горле, а еще через долю секунды вся огромная толпа приличных в большинстве своем людей сорвалась с места, отшвырнув в сторону равнодушных чехов с их винтовками и штыками, куда менее страшными, почти детскими по сравнению с этими грозными зонтами, руками, ногами; она еще успела увидеть разорванное плечо пиджака Венцека, откуда торчала грязно-серая вата, а потом – только ходили ходуном десятки кулаков, ног, зонтов. А сверху шел грибной дождь, прибивая поднявшуюся летнюю пыль, и пахло озоном…

И.Тумановская "Театральная история". 1985

На крутом волжском берегу, как неприступный замок, стоит причудливое здание театра.

А.Толстой "На репетиции Седьмой симфонии Шостаковича". 1942
В большом фойе, между колонн, расположился оркестр Московского Большого театра, один из самых совершенных музыкальных коллективов в мире. За пультом - Самосуд, по-рабочему, в жилетке. Позади него на стуле - Шостакович, похожий на злого мальчика. Наверху, высоко на хорах, облокотясь о дубовые перила, застыли очарованные слушатели... Взмахивает мокрыми волосами Самосуд, пронзает палочкой пространство, скрипки запевают о безбурной жизни счастливого человека.