Печать

Алексей Толстой о 1890-х

Люди рано старели, городской обыватель тихо спивался, плакал о несбывшихся мечтах, ходил в туфлях. Из бродящего теста жизни выпирали чудаки, каких прежде не бывало. В Самаре на главной улице похаживали со свинчатками слободские "горчишники", пошаливали за речкой Самаркой. Оборванцы на пристанях стали дерзкими, пели такие страшные песни, что мирный обыватель едва уносил ноги.

Алексей Толстой «Великий романтик», 1935:

«Помню, в Самаре иду с моей мамой по Москательной улице. Горячий ветер гонит известковую пыль, и воняют заборы. По какому-то поводу спрашиваю о царе и говорю громко это страшное слово, одетое в черный сюртук, широкие шаровары и барашковую шапочку. С тревогой обернувшись, мама шепчет мне: "Слышишь, никогда не произноси этого слова вслух...»

Т. Барковская "Начало большого пути". 1964.: (о 1889 годе)

Володю поразила Москательная улица - главная артерия, связывающая центр города и пристани с вокзалом. Вся в ухабах, покрыта толстым слоем пыли. Небольшие мохнатые крестьянские лошаденки или сильные битюги тянут телеги, нагруженные мешками с мукой, ящиками и бочками с пивом. Их обгоняют обтрепанные извощичьи пролетки, легкие франтоватые "эгоистки", нарядные экипажи, запряженные стройными породистыми лошадьми.

Максим Горький,

Вечерами, когда, изнывая от тоски, я сижу в моей комнате и из всех щелей этой комнаты на меня смотрят тёмные глаза одиночества и меланхоличные тени летней ночи собираются за окнами и безмолвно заглядывают в стёкла их, — невольно в душу мне закрадываются мысли на тему: «Не добро человеку быть едину» - и, минорно настроенный, я ухожу в Струковский сад. 
Там, по большой скотопрогонной аллее и по аллее, смежной с ней, густой и медленной волной течёт самарская жизнь; клубы пыли вьются над ней, слышен запах цветов, тихий шелест листвы, что-то шепчущей закопчённому самарянами небу, слышен смех, слышен говор, и господин Мраз старательно производит большой музыкальный шум, исполняя творения европейских композиторов на зулусский лад

Максим Горький,

Это было очень странное зрелище. 
На Дворянской улице ехала телега, нагруженная кипами казённого вида бумаг. Её конвоировали двое полицейских и приблизительно дюжина каких-то вполне приличных господ... 
Конвоиры шли молча, важно и сосредоточенно опустив на грудь головы, и на лицах их застыло выражение непоколебимой решимости.

Тогда, движимый любопытством, я решил спросить у людей, следовавших за телегой, - кто они суть? 
И я спросил. Они в один голос возвестили мне: 
- Мы суть участковые надзиратели! В нашем ведении находится Дворянская улица! 
- Что же и куда везёте вы, милостивые государи? 
- Мы везём полицейские акты о несоблюдении домовладельцами сей, первой в городе, улицы обязательных постановлений думы о переустройстве тротуаров...

Геннадий Мельников «Самара» (поэма), 1998

По дворянской к Гранд-отелю

Нараспашку,

В прохарях

Шли горчишники и пели,

Наводя на город страх.

 

«Шире улица раздайся,

Шайка Медика идет.

Атаман в гармонь играет,

Шайка весело поет».

Алексей Толстой "1918" (из трилогии "Хождение по мукам").

- Почему не хочешь уйти со мной, Даша? Тебя здесь замучают. Ты видишь, что здесь за люди... Лучше - все бедствия, но я буду с тобой... Дитя мое... Все равно ты со мной в жизни и смерти, как мое сердце со мной, так и ты.

Он сказал это тихо и  быстро из темного угла. Даша закинула голову, не выпуска его рук, - у нее брызнули слезы...

- Верна буду тебе до смерти... Уходи... Пойми, - я не та, кого ты любишь... Ноя буду такой.

Дальше он не слушал, - его опьянила бешеная радость от ее слез, от ее слов, от ее печального голоса. Онтак стиснул Дашу, что у нее хрустнули кости.

- Хорошо, все понял, прощай, - шепнул он. Кинулся грудью на подоконник и через секунду, как тень соскользнул вниз, - только легко стукнули его подошвы по деревянной крыше сарая.

Даша высунулась в окно, - но ничего не было видно: тьма, желтые огоньки вдали. Обеими руками она сжимала грудь, там, где сердце... Ни звука на дворе...

С.Кошечкин, С.Эйдлин. Из книги «У нас в Куйбышеве», 1962

 По Куйбышевской улице
Спешат во все концы
Монтажники,
Нефтянники,
Связисты,
Кузнецы,
И химики,
И водники - 
Умелые работники,
Счастливой, мирной жизни
Надежные творцы. (...)

Скиталец "Огарки". 1906. ул.Венцека, быв. Заводская.
А выгнали-то меня из шестого класса семинарии из-за пустого случая. Поднимался я от Волги на гору, по Заводской улице... Спуск там крутой. Лез я, лез по мостовой. Только выбрался на гору, перевел дух и крякнул. И как раз в эту пору из-за угла губернаторская карета с губернаторской дочкой... Лошади-то испугались меня и понесли... Дочка в обморок. Выгнали.

Юрий Малецкий «Конец иглы», 2006
Ей не забыть небывалый 18-й; не забыть, как вошедшие в Самару белочехи вели под конвоем из четырех солдат Франциска Венцека – председателя ревтрибунала, вели его по Фабричной (теперь, конечно же, улица Венцека). Туда сбежалась, кажется, вся Самара, и она тоже была там. “Зверь! – раздалось в толпе. – Бей зверя!” Какая-то дама кинулась и ударила зонтиком по голове едва волочащего ноги, словно в дремоте муки бредущего под конвоем человека, который еще недавно выносил неумолимые приговоры чьим-то мужьям или отцам из находящихся здесь, и сейчас ему не приходилось ждать пощады, да он и не ждал ее, и вообще, вероятно, был не способен чего-то ждать. Его голова качалась, как одуванчик, на тонком стебельке шеи, он поднял ее с трудом и поглядел перед собой, случайно, прямо в ее глаза, и Галя увидела на миг его глаза… цвета сырой печени, наполненной свежей кровью. Взгляд его был непереносим, остро передавая непереносимость того, что чувствовал сам человек с такими глазами; казалось сейчас из них не слезы хлынут, а кровь. Ее распирал крик, чтобы его оставили в покое: что бы ни сотворил этот человек, любой человек, ни одного из людей, даже нечеловеческих, нельзя доводить до того, что стояло сейчас в этих глазах, полных сейчас своей, не чужой кровью… это нельзя, нельзя!.. Но крик почему-то замер в ее горле, а еще через долю секунды вся огромная толпа приличных в большинстве своем людей сорвалась с места, отшвырнув в сторону равнодушных чехов с их винтовками и штыками, куда менее страшными, почти детскими по сравнению с этими грозными зонтами, руками, ногами; она еще успела увидеть разорванное плечо пиджака Венцека, откуда торчала грязно-серая вата, а потом – только ходили ходуном десятки кулаков, ног, зонтов. А сверху шел грибной дождь, прибивая поднявшуюся летнюю пыль, и пахло озоном…

И.Тумановская "Театральная история". 1985

На крутом волжском берегу, как неприступный замок, стоит причудливое здание театра.

А.Толстой "На репетиции Седьмой симфонии Шостаковича". 1942
В большом фойе, между колонн, расположился оркестр Московского Большого театра, один из самых совершенных музыкальных коллективов в мире. За пультом - Самосуд, по-рабочему, в жилетке. Позади него на стуле - Шостакович, похожий на злого мальчика. Наверху, высоко на хорах, облокотясь о дубовые перила, застыли очарованные слушатели... Взмахивает мокрыми волосами Самосуд, пронзает палочкой пространство, скрипки запевают о безбурной жизни счастливого человека.